Тот вечер пах дымом и старыми книгами, а за окнами, словно застыв навечно, висели серые сумерки провинциального городка. Здесь, где время текло медленно, как река в половодье, и судьбы людей сплетались в тугие узлы, развязать которые мог только смех или слезы. Именно в этом мире, пропитанном тоской и нежностью, разворачивалась четырнадцатая серия первого сезона фильма, где Деревянко играл Чехова так, будто сам Антон Павлович вложил в его руки свою душу.
Его Чехова нельзя было спутать ни с кем другим не потому, что актёр копировал манеры классика, а потому, что он стал Чеховым. Тонкая, почти неуловимая игра Деревянко растворяла границы между вымыслом и реальностью. Вот он сидит за столом, прихлебывая чай из блюдца, и его глаза эти серые, умные, немного усталые глаза говорят больше, чем слова. Он не играет Чехова, он живёт в нём, будто этот человек никогда не умирал, а просто присел на минутку передохнуть в чьей-то памяти.
В четырнадцатой серии, где судьба сводит героя с незнакомкой, случайно зашедшей в его дом, Деревянко снова удивляет. Его Чехов не просто наблюдает за миром он впитывает его, как губка впитывает воду. Каждое его движение, каждый жест, каждый вздох наполнены такой глубиной, что кажется, будто за кадром нет актёра, а есть сам Чехов, вернувшийся, чтобы рассказать нам ещё одну историю. И когда он улыбается этой незнакомке, в его улыбке нет фальши только печаль и надежда, сплетенные в один тугой узел.
Но фильм не был бы фильмом, если бы не контрасты. Рядом с Деревянко, играющим Чехова, разворачивалась жизнь других персонажей то яркая и шумная, то тихая и безмолвная. И в этом мире, где каждый день мог стать последним, именно актёрская игра Деревянко становилась тем светом, который пробивался сквозь трещины реальности. Он не кричал, не жестикулировал он просто был. И этого было достаточно, чтобы понять: перед нами не просто актёр, а художник, способный оживить мёртвые страницы классики.
Четырнадцатая серия первого сезона фильма о Чехове, где Деревянко играл так, словно сам был Чеховым, осталась в памяти надолго. Не потому, что она была идеальной, а потому, что она была живой. И в этом её главная сила она не просто рассказывала историю, она заставляла зрителя почувствовать её на вкус, на запах, на ощупь.